Нет, я не коммунист. Но я за справедливость.
В 90-е появилось много быдла, которое брызгая слюной кричит о «страшных коммуняках» времён СССР и смеется над «старичками-коммуняками» в современной России.
Эти люди либо непроходимо глупы, потому что ничего не знают об облике коммуниста, о роли партии в становлении государства и о её вкладе в Победу, либо неимоверно подлы — знают правду, но все равно поливают коммунистов грязью из своекорыстных соображений.
Нет, я не коммунист. Но я за справедливость.
В 90-е появилось много быдла, которое брызгая слюной кричит о «страшных коммуняках» времён СССР и смеется над «старичками-коммуняками» в современной России.
Эти люди либо непроходимо глупы, потому что ничего не знают об облике коммуниста, о роли партии в становлении государства и о её вкладе в Победу, либо неимоверно подлы — знают правду, но все равно поливают коммунистов грязью из своекорыстных соображений.
1942 г. Фашистская оккупация. На заседании бюро подпольного обкома рассматривают новые заявления о приеме в партию.
Якимчук.
Якимчука рекомендовали в партию Пушкарев и Добрынин. Начали задавать вопросы.
— Сколько вам лет, товарищ Якимчук?
— Пятьдесят шесть.
— Семья из кого состоит?
— Из пяти человек: я, жена, две дочери и сестра жены.
— Что делают дочки?
— Одна, меньшая, в доме матери помогает, — жена-то болеет у меня, — а другая, старшая, как и до войны, работает в депо на станции.
— Семья знает, что вы связаны с партизанами?
— Знает.
— На военной службе были?
— Был. В империалистическую войну солдатом служил и чуть не сложил свои кости в Карпатах. Два раза был ранен, ноги и руки обморозил. В Гражданскую войну с начала и до конца сражался в рядах Красной армии, артиллеристом на бронепоезде.
— Вы хорошо подумали, прежде чем подали это заявление?
— Очень хорошо подумал, дорогие товарищи. Сожалею о том, что не подал его раньше.
Члены бюро попросили Якимчука рассказать об его участии в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.
Он разгладил рукой обвислые усы, осторожно кашлянул в кулак, задумался немного, как бы что-то припоминая, а затем спокойно, неторопливо начал свой рассказ.
Зимой сорок первого года Якимчук познакомился с машинистом Ибрагимом Рахматулиным, который должен был вести эшелон с советскими людьми, угоняемыми на каторгу в Германию. Якимчук убедил Рахматулина перейти на сторону партизан. Рахматулин привел состав к месту, где ждала засада, убил двух солдат, поставленных присматривать за ним, и перешел к партизанам.
Костров, слушая Якимчука, отчетливо вспоминал то холодное зимнее утро после долгого бурана, когда партизаны поджидали эшелон. Вспомнился штабель шпал, за которым сидели он и Зарубин, паровоз с одной зажженной фарой и выпрыгнувший из будки машинист. Рахматулин до сих пор состоял бойцом отряда, которым командовал Бойко. Глядя сейчас на спокойного, неторопливо рассказывающего о себе Якимчука, Костров думал:
«Ведь человек уже в том возрасте, когда ему полагается спокойно доживать положенный срок, не думать о рискованных делах. А он продолжает бороться, ищет больших опасных дел. Пятьдесят шесть лет! Полвека с лишним! Шутка сказать! Да только ли он один такой? А Микулич! А дед Макуха! А многие другие! Вот что значит беззаветно любить родину, страстно ненавидеть её врагов!»
А Якимчук продолжал рассказ. С зимы сорок второго года он регулярно собирает сведения о проходящих через станцию воинских эшелонах и информирует Беляка. Пользуясь его информацией, партизаны пустили под откос шесть эшелонов с техникой, боеприпасами и горючим. В груженые составы, проходящие мимо будки, он бросал зажигательные пакеты. В четырнадцати случаях на этих составах в пути следования возникали пожары. Якимчук собственноручно заминировал и подорвал поворотный круг в паровозном депо, который бездействует и до настоящего времени. На минах, им заложенных, подорвалась автодрезина и ехавшие на ней гитлеровские офицеры.
— Я думаю — довольно, — прервал Якимчука Беляк. — Я считаю, что патриот Якимчук достоин быть кандидатом в члены нашей партии. Вношу предложение принять его.
— Правильно, — поддержал Снежко. Никто не возражал. После голосования Беляк объавил Якимчуку, что он может считать себя кандидатом партии.
— Спасибо, товарищи, — взволнованно произнес Якимчук. — Я не опозорю имени коммуниста и сделаю все, что от меня потребуется.
Наташа.
Наташа, маленькая, щупленькая девушка с тоненькими светлыми косичками, тщательно уложенными на голове, выглядела совсем молоденькой, ей можно было дать не больше семнадцати лет. Глядя на нее, трудно было предположить, что она активная, бесстрашная подпольщица, каждодневно ведущая работу, связанную с риском для жизни. Узенькие плечи, тоненькие, как у подростка руки. И лишь глаза — большие, серые, обведенные синеватой каемкой — смотрят решительно и сурово.
Она рассказала, что ей очень трудно мириться с необходимостью быть постоянно в кругу врагов, от рук которых погибли в начале войны ее отец и младший брат. Прежние друзья и знакомые, честные советские люди, при встрече не здороваются с ней. Им непонятно, что могло заставить Наташу остаться в городе, да еще пойти в услужение к оккупантам. Наташа болезненно переживает это, но понимает, что надо терпеть.
— Я сознаю, что выполняю долг перед Родиной, — сказала взволнованно Наташа, но согласитесь сами: очень больно, когда тебя считают предателем.
— Ничего не сделаешь, родная, — произнес Беляк. — На то мы и называемся большевиками, — все доджны перенести, стерпеть, а борьбы не прекращать и цели достигнуть.
Наташа научилась говорить по-немецки и по заданию Беляка выведывала от гитлеровских летчиков все, что было возможно. Благодаря ее информации советская авиация уже дважды удачно бомбила городской аэродром, — взорвались штабели бомб, были подожжены цистерны с горючим.
Сейчас Наташа собирала сведения о поступивших на вооружение германской армии новых самолетах, о мощности их моторов, скорости, запасе горючего, предельной бомбовой нагрузке, вооружении.
Костров сообщил собравшимся, в том числе и Наташе, что Указом Президиума Верховного Совета СССР она за выполнение заданий в тылу врага награждена орденом Красной Звезды.
На щеках Наташи ярко проступил румянец. Быстро заморгав ресницами, она опустила голову.
Костров, наблюдавший за девушкой, видел, как она нервно пощипывала полу своего легкого пальтишка, как высоко и быстро поднималась ее грудь. Сообщение о награде было для нее неожиданностью.
На несколько секунд воцарилась тишина, глаза всех были устремлены на Наташу.
Нарушил молчание Костров.
— Как со здоровьем? — спросил он девушку.
— Не жалуюсь. Это я только с виду такая.
— С питанием как?
— А что с питанием? Я же в столовой работаю. По заданию Дмитрия Карповича я еще кое-что достаю и передаю через дедушку Микулича нуждающимся товарищам.
Наташу единогласно приняли в кандидаты партии.
— Вот видишь, как хорошо получилось, — сказал Беляк, — сразу у тебя две радости. В один день стала и коммунисткой и орденоносцем. Сердечко-то небось прыгает, а? Рада?
Наташа поднялась с камня, маленькая, тоненькая, оправила пальто и, сжав руки в кулачки, сказала горячо, быстро:
— Рада… Ой, как же я рада! Разве я думала? Ведь это вы все, Дмитрий Карпович, — и, неожиданно бросившись к Беляку, она обхватила его шею руками, жарко поцеловала и зарыдала.
— Ну вот, дурашка моя… — растерянно и смущенно произнес Беляк, ласково поглаживая голову девушки. — Зачем же плакать?.. Ты же… ты же теперь орденоносец… и вдруг…
Беляк не мог подобрать слов, он и сам был готов заплакать.
— Это я от радости… это хорошо, — сказала Наташа, вытирая слезы. — Так бывает, наверное, раз в жизни.
— Еще будет… обязательно будет, — твердо заверил Микулич. — Должно быть.
— Я тоже в этом уверен, — проговорил Костров, взволнованный не менее самой Наташи.
— Ну я пошла. До сводания, товарищи. — И, неожиданно крепко, по-мужски пожав всем руки, Наташа, бодрая, с горящими от радостного возбуждения глазами, вышла в сопровождении Беляка из комнаты.
Она ушла, но что-то светлое, необычное осталось в этом холодном, мрачном помещении.
Георгий Брянцев. «По ту сторону фронта»